seulement l'illusion de réel

	
	Друг мой, друг мой,
	Я очень и очень болен.
	Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
	То ли ветер свистит
	Над пустым и безлюдным полем,
	То ль, как рощу в сентябрь,
	Осыпает мозги алкоголь.
	
	Голова моя машет ушами,
	Как крыльями птица.
	Ей на шее ноги
	Маячить больше невмочь.
	Черный человек,
	Черный, черный,
	Черный человек
	На кровать ко мне садится,
	Черный человек
	Спать не дает мне всю ночь.
	
	Черный человек
	Водит пальцем по мерзкой книге
	И, гнусавя надо мной,
	Как над усопшим монах,
	Читает мне жизнь
	Какого-то прохвоста и забулдыги,
	Нагоняя на душу тоску и страх.
	Черный человек
	Черный, черный!
	
	"Слушай, слушай, -
	Бормочет он мне, -
	В книге много прекраснейших
	Мыслей и планов.
	Этот человек
	Проживал в стране
	Самых отвратительных
	Громил и шарлатанов.
	
	В декабре в той стране
	Снег до дьявола чист,
	И метели заводят
	Веселые прялки.
	Был человек тот авантюрист,
	Но самой высокой
	И лучшей марки.
	
	Был он изящен,
	К тому ж поэт,
	Хоть с небольшой,
	Но ухватистой силою,
	И какую-то женщину,
	Сорока с лишним лет,
	Называл скверной девочкой
	И своею милою.
	
	Счастье, - говорил он, -
	Есть ловкость ума и рук.
	Все неловкие души
	За несчастных всегда известны.
	Это ничего,
	Что много мук
	Приносят изломанные
	И лживые жесты.
	
	В грозы, в бури,
	В житейскую стынь,
	При тяжелых утратах
	И когда тебе грустно,
	Казаться улыбчивым и простым -
	Самое высшее в мире искусство".
	
	"Черный человек!
	Ты не смеешь этого!
	Ты ведь не на службе
	Живешь водолазовой.
	Что мне до жизни
	Скандального поэта.
	Пожалуйста, другим
	Читай и рассказывай".
	
	Черный человек
	Глядит на меня в упор.
	И глаза покрываются
	Голубой блевотой, -
	Словно хочет сказать мне,
	Что я жулик и вор,
	Так бесстыдно и нагло
	Обокравший кого-то.
	. . . . . . . . . . . .
	
	Друг мой, друг мой,
	Я очень и очень болен.
	Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
	То ли ветер свистит
	Над пустым и безлюдным полем,
	То ль, как рощу в сентябрь,
	Осыпает мозги алкоголь.
	
	Ночь морозная.
	Тих покой перекрестка.
	Я один у окошка,
	Ни гостя, ни друга не жду.
	Вся равнина покрыта
	Сыпучей и мягкой известкой,
	И деревья, как всадники,
	Съехались в нашем саду.
	
	Где-то плачет
	Ночная зловещая птица.
	Деревянные всадники
	Сеют копытливый стук.
	Вот опять этот черный
	На кресло мое садится,
	Приподняв свой цилиндр
	И откинув небрежно сюртук.
	
	"Слушай, слушай! -
	Хрипит он, смотря мне в лицо,
	Сам все ближе
	И ближе клонится. -
	Я не видел, чтоб кто-нибудь
	Из подлецов
	Так ненужно и глупо
	Страдал бессонницей.
	
	Ах, положим, ошибся!
	Ведь нынче луна.
	Что же нужно еще
	Напоенному дремой мирику?
	Может, с толстыми ляжками
	Тайно придет "она",
	И ты будешь читать
	Свою дохлую томную лирику?
	
	Ах, люблю я поэтов!
	Забавный народ.
	В них всегда нахожу я
	Историю, сердцу знакомую, -
	Как прыщавой курсистке
	Длинноволосый урод
	Говорит о мирах,
	Половой истекая истомою.
	
	Не знаю, не помню,
	В одном селе,
	Может, в Калуге,
	А может, в Рязани,
	Жил мальчик
	В простой крестьянской семье,
	Желтоволосый,
	С голубыми глазами...
	
	И вот стал он взрослым,
	К тому ж поэт,
	Хоть с небольшой,
	Но ухватистой силою,
	И какую-то женщину,
	Сорока с лишним лет,
	Называл скверной девочкой
	И своею милою"
	
	"Черный человек!
	Ты прескверный гость.
	Это слава давно
	Про тебя разносится".
	Я взбешен, разъярен,
	И летит моя трость
	Прямо к морде его,
	В переносицу...
	. . . . . . . . . . . . .
	
	...Месяц умер,
	Синеет в окошко рассвет.
	Ах ты, ночь!
	Что ты, ночь, наковеркала?
	Я в цилиндре стою.
	Никого со мной нет.
	Я один...
	И разбитое зеркало...
	
	1923 - 14 ноября 1925
	Есенин

Пой же, пой. На проклятой гитаре
Пальцы пляшут твои вполукруг.
Захлебнуться бы в этом угаре,
Мой последний, единственный друг.

Не гляди на ее запястья
И с плечей ее льющийся шелк.
Я искал в этой женщине счастья,
А нечаянно гибель нашел.

Я не знал, что любовь - зараза,
Я не знал, что любовь - чума.
Подошла и прищуренным глазом
Хулигана свела с ума.

Пой, мой друг. Навевай мне снова
Нашу прежнюю буйную рань.
Пусть целует она другого,
Молодая, красивая дрянь.

Ах, постой. Я ее не ругаю.
Ах, постой. Я ее не кляну.
Дай тебе про себя я сыграю
Под басовую эту струну.

Льется дней моих розовый купол.
В сердце снов золотых сума.
Много девушек я перещупал,
Много женщин в углу прижимал.

Да! есть горькая правда земли,
Подсмотрел я ребяческим оком:
Лижут в очередь кобели
Истекающую суку соком.

Так чего ж мне ее ревновать.
Так чего ж мне болеть такому.
Наша жизнь - простыня да кровать.
Наша жизнь - поцелуй да в омут.

Пой же, пой! В роковом размахе
Этих рук роковая беда.
Только знаешь, пошли их на хер…
Не умру я, мой друг, никогда. Есенин

Твой образ легкий и блистающий как на ладони я держу и бабочкой неулетающей благоговейно дорожу. . И много лет прошло, и счастливо я прожил без тебя, а все ж порой я думаю опасливо: жива ли ты и где живешь. . Но если встретиться нежданная судьба заставила бы нас, меня бы, как уродство странное, твой образ нынешний потряс. . Обиды нет неизъяснимее: ты чуждой жизнью обросла. Ни платья синего, ни имени ты для меня не сберегла. . И все давным-давно просрочено, и я молюсь, и ты молись, чтоб на утоптанной обочине мы в тусклый вечер не сошлись.(с.)

(…чем бы ты ни была, где бы ты ни была, в минус-пространстве или в плюс-времени, прости мне все это - включая и эти скобки) © Владимир Набоков

(Source: cellophanelungs)

Ирония на почве естества,
надежда в ироническом ключе,
колеблема разлукой, как листва,
как бабочка (не так ли?) На плече:
живое или мертвое оно,
- Хоть собственными пальцами творим -
связующее легкое звено
меж образом и призраком твоим?

1964 И.Б.

Как тюремный засов 
разрешается звоном от бремени, 
от калмыцких усов 
над улыбкой прошедшего времени, 
так в ночной темноте, 
обнажая надежды беззубие, 
по версте, по версте 
отступает любовь от безумия. 
И разинутый рот 
до ушей раздвигая беспамятством, 
как садок для щедрот 
временным и пространственным пьяницам, 
что в горящем дому 
ухитряясь дрожать под заплатами 
и уставясь во тьму, 
заедают версту циферблатами, —
боль разлуки с тобой 
вытесняет действительность равную 
не печальной судьбой, 
а простой Архимедовой правдою. 
Через гордый язык, 
хоронясь от законности с тщанием, 
от сердечных музык 
пробираются память с молчанием 
в мой последний пенат 
— то ль слезинка, то ль веточка вербная, —
и тебе не понять, 
да и мне не расслышать, наверное, 
то ли вправду звенит тишина, 
как на Стиксе уключина. 
То ли песня навзрыд сложена 
и посмертно заучена. 
июнь — июль 1964 Бродский

Сонет 
     М. Б. 
     Прислушиваясь к грозным голосам, 
     стихи мои, отстав при переправе 
     за Иордан, блуждают по лесам, 
     оторваны от памяти и яви. 
     Их звуки застревают (как я сам) 
     на полпути к погибели и славе 
     (в моей груди), отныне уж не вправе 
     как прежде доверяться чудесам. 
     Но как-то глуховато, свысока, 
     тебя, ты слышишь, каждая строка 
     благодарит за то, что не погибла, 
     за то, что сны, обстав тебя стеной, 
     теперь бушуют за моей спиной 
     и поглощают конницу Египта. 
     август — сентябрь 1964, Норенская И.Б.

(via nsfworld)

(via nsfworld)

Я не любви Твоей прошу. 
Она теперь в надежном месте… 
Поверь,что я Твоей невесте 
Ревнивых писем не пишу. 

Но мудрые прими советы: 
Дай ей читать мои стихи, 
Дай ей хранить мои портреты- 
Ведь так любезны женихи! 

А этим дурочкам нужней 
Сознанье полное победы, 
Чем дружбы светлые беседы 
И память первых нежных дней… 

Когда же счастия гроши 
Ты проживешь с подругой милой, 
И для пресыщенной души 
Все сразу станет так постыло - 

В мою торжественную ночь 
Не приходи. Тебя не знаю. 
И чем могла б Тебе помочь? 
От счастья я не исцеляю.
Ахматова

"

Смерть придет и найдет
тело, чья гладь визит
смерти, точно приход
женщины, отразит.

Это абсурд, вранье:
череп, скелет, коса.
“Смерть придет, у нее
будут твои глаза”.

Бродский

           О. Э. Мандельштаму

Никто ничего не отнял!
Мне сладостно, что мы врозь.
Целую Вас — через сотни
Разъединяющих верст.

Я знаю, наш дар — неравен,
Мой голос впервые — тих.
Что вам, молодой Державин,
Мой невоспитанный стих!

На страшный полет крещу Вас:
Лети, молодой орел!
Ты солнце стерпел, не щурясь,
Юный ли взгляд мой тяжел?

Нежней и бесповоротней
Никто не глядел Вам вслед…
Целую Вас — через сотни
Разъединяющих лет.

(Source: beautymofos, via zver999)

(Source: modellove)

Волосы за висок
между пальцев бегут,
как волны, наискосок,
и не видно губ,
оставшихся на берегу,
лица, сомкнутых глаз,
замерших на бегу
против теченья. Раз-

розненный мир черт
нечем соединить.
Ночь напролет след,
путеводную нить
ищут язык, взор,
подобно борзой,
упираясь в простор,
рассеченный слезой.

Вверх по теченью, вниз -
я. Сомкнутых век
не раскрыв, обернись:
там, по теченью вверх,
что (не труди глаза)
там у твоей реки?
Не то же ли там, что за
устьем моей руки?

Мир пятерни. Срез
ночи. И мир ресниц.
Тот и другой без
обозримых границ.
И наши с тобой слова,
помыслы и дела
бесконечны, как два
ангельские крыла. 

Иосиф Бродский